О проблеме "лишних людей" в фантастике

[scholar_vit]

Говоря о Борисе Стругацком, wyradhe пишет:

Кстати, есть такой фантаст - Точинов. В 2002 стал "действительным членом литсеминара Б.Н. Стругацкого", так сказать, избранным мужем.

В 2003 издал роман, где его положительный герой сначала истреблял бомжей как лишних людей, а потом без всяких перемен своих мнений переключился на еще более продвинутую борьбу за Бобро с Ослом. Причем когда силы Бобра приглашают его к себе на службу, они его даже и не укоряют в его осуществлявшейся на тот момент практике по части бомжей, а обращаются к нему в стиле: "Да хорош ты по мелочам работать, ну к чему это? Вот мы тебе сейчас Серьезное дело по части борьбы за Добро предложим!"

После чего автор так и оставался в семинаре Стругацкого до 2007 (по указанию фантлаба). Не знаю, понравилось ли бы Хайеку:).

Я не читал Точинова, поэтому ничего о нем сказать не могу. Но вообще говоря, проблема "лишних людей" в s/f встречается довольно давно. Особенно ярко она выражена у Джерри Пурнелля. Его я как раз читал - пара книжек в бумажной обложке до сих пор где-то на нижней полке живет. Правда, я его довольно быстро бросил: он показался мне сумасшедшим, причем "в плохом смысле слова".

Недавняя заметка коллективного блоггера с занятным псевдонимом Фабий Максим как раз разбирает отношение Пурнелля к "лишним людям". Так как я сам читал Пурнелля давно, и у меня осталось только общее ощущение (см. выше), я в дальнейшем следую этой заметке.

Должен предупредить, что я не зря счел Пурнелля сумасшедшим. Так что если у вас слабые нервы - не читайте дальше.

Как замечает Фабий, многие из романов Пурнелля написаны практически в рамках марксистской картины мира. С тем, однако, важным отличием, что пролетариат в них - враг, и в конце концов проигрывает: это марксизм наизнанку. Заметим, что в этом они сходны с романами Айн Рэнд. Однако классовой ненависти Пурнелля позавидовал бы любой пролетарский писатель.

В романе "Наемник" (1972) нехорошие бюрократы посылают на идеализированную фермерскую планету транспорты с переселенцами - осужденными преступниками. Но отношение к переселенцам у бюрократов не похоже на отношение к осужденным: переселенцам потакают и заставляют первоколонистов их кормить. Характерный диалог [перевод здесь и ниже мой]:

"Но почему же вы не заставите их работать или помирать с голоду?" - напрямик спросил старший сержант Кельвин. Фалкенберг холодно взглянул на него, и сержант, слегка кивнув, опять опустился в кресло.

"Потому, что CD [правительство] нам не позволяет!" - закричал Беннерс.

Переселенцам построили стадион, их опекают бюрократы. Похоже, что слово "переселенцы" у Пурнелля есть эвфемизм для совсем других слов.

Роман заканчивается, как и положено, хеппи-эндом. Последний состоит в том, что верхушку переселенцев собирают на стадионе, а затем происходит следующее:

Фалкенберг снова поднял мегафон. "ПРИГОТОВИТЬСЯ К ЗАЛПОВОМУ ОГНЮ. ГОТОВСЬ. ЦЕЛЬСЯ. ЗАЛПОМ, ОГОНЬ!"

Семьсот винтовок выстрелили, как одна. "ОГОНЬ!" Раздался чей-то крик, длинный вопль, мольба без слов. "ОГОНЬ!"

Человеческая волна, пробиравшаяся к ним через сиденья, зашаталась и опрокинулась. Люди кричали, кто-то давил назад, нырял под сиденья, пытался спрятаться за товарищами, пытался ускользнуть куда угодно от неподвижных дул винтовок.

"ОГОНЬ!" Казалось, прозвучал всего один выстрел, очень громкий, длившийся гораздо дольше, чем одиночный, но расслышать каждую отдельную винтовку было нельзя. "ОГОНЬ!" Ещё крики снизу. "Во имя Господа..."

СОРОК ВТОРОЙ - ВПЕРЕД. ПРИМКНУТЬ ШТЫКИ. ВПЕРЕД. ОГОНЬ. СТРЕЛЯТЬ БЕЗ КОМАНДЫ". Теперь был слышен непрерывный треск винтовок. Одетые в кожу ряды двигались вперед и вниз, по сиденьям стадиона, двигаясь неудержимо концу поля. "СТАРШИЙ СЕРЖАНТ!"

"СЭР!"

"Снайперам выдвинуться и занять позиции. Стрелять по всем вооруженным".

"СЭР!" - Кельвин отдал приказ в коммуникатор. В каждом подразделении несколько солдат заняли позиции за креслами. Они стали стрелять, аккуратно, но быстро. Всякий, кто внизу поднимал оружие, погибал. Наступление возобновилось.

Хамнера тошнило. Крики раненых были слышны отовсюду. "Господи, останови это, останови!" - молился он.

"ГРАНАТОМЕТЧИКАМ ПРИГОТОВИТЬСЯ" - гремел в мегафоне голос Фалкенберга. "БРОСАЙ!" Сотня гранат вылетела дугой из линии наступления. Они падали в толпу внизу. Звуки взрывов заглушались криками ужаса. "ЗАЛПОМ, ОГОНЬ!"

Солдаты наступали, пока не вступили в контакт с толпой. Короткая стычка. Стреляли винтовки, штыки стали красными. Наступление остановилось только на миг. Затем оно продолжилось, оставляя за собой ужасный след.

Мужчины и женщины забили выходы из Стадиона. Кто-то бешено пытался вырваться, перебираясь через упавших, разрывая на куски женщин на пути наружу, давя окружающих. Затем послышался треск винтовок за воротами. Люди в воротах остановились и были затоптаны толпой вырывающихся из стадиона.

"Вы даже не даете им уйти!" - закричал Фалкенбергу Хамнер.

"Не даю вооруженным. И не на свободу". Лицо полковника было жестко и холодно, глаза сузились до щелок. Он наблюдал бойню бесстрастно, глядя на сцену внизу без всякого выражения.

"Вы собираетесь убить их всех?"

"Всех, кто сопротивляется".

"Но они не заслужили этого!" Джордж Хамнер почувствовал, как его голос срывается. "Они не заслужили!"

"Никто не заслужил, Джордж. СТАРШИЙ СЕРЖАНТ!"

"СЭР!"

"Половина снайперов может теперь сосредоточиться на главарях".

"СЭР!" Кельвин тихо отдал приказ в коммуникатор. Снайперы перенесли огонь на президентскую ложу напротив. Центурионы бегали вдоль скрытых за сиденьями рядов солдат, указывая мишени. Снайперы стреляли непрерывно.

Одетые в кожу и броню ряды двигались неумолимо. Они почти достигли нижнего ряда кресел. Стрельбы было меньше, но ставшие красными штыки сверкали на солнце. Ещё одно подразделение отделилось и стало охранять крошечную кучку пленных в углу Стадиона. Оставшиеся двигались вперед по креслам, мокрым от крови. Когда они достигли нижнего уровня, движение замедлилось. Сопротивления было немного, но сама масса людей сдерживала солдат. Когда активное сопротивление вспыхивало, летучие подразделения укрепляли фронт. Бросали ещё гранаты. Фалкенберг спокойно смотрел на битву и редко говорил в коммуникатор. Внизу еще погибали люди.

Рота солдат побежала по лестнице на противоположной стороне Стадиона. Они разошлись по верху. Их винтовки разразились еще одной ужасной серией залпов.

Вдруг все кончилось. Сопротивления не было. Были только кричащие толпы. Люди бросали оружие и бежали с поднятыми руками. Кто-то падал на колени, умоляя о спасении жизни. Ещё последний залп, и мертвое спокойствие упало на стадион. Но, как обнаружил Хамнер, тихо не стало. Винтовки замолчали, офицеры не отдавали больше приказов, но звук был. Крики раненых. Мольбы о помощи, плач, хриплый кашель, как будто кто-то пытался прочистить пробитое легкое.

Фабий Максим приводит аналогичное окончание последнего романа из этой серии, "Спартанский принц" (1993), где космические спартанцы не просто побеждают, но и физически истребляют космических илотов. В интересах краткости я его опущу.

С одной стороны, похоже, что участникам российских семинаров есть куда расти: вряд ли не известный мне Точинов добился таких эпических высот в сценах истребления бомжей, как Пурнелль в своих романах. С другой стороны, в обсуждении по ссылке выше говорят, что какой-то российский фантаст перенес проблему из плоскости теоретической в практическую, лично освободив планету от полутора десятков "лишних людей". Это, конечно, не липкий от крови стадион, но тоже впечатляет.

Такие вот чувства добрые пополам с милостью к падшим у тех, кто в наш жестокий век прославил свободу.

Comments

[levgilman.livejournal.com]

"Очень странные получаются эти расхожие представления. Выходит, что они принадлежат идиотам, считающим, что ресурса хватит на лечение всех по высшему технически-возможному разряду. Я допускаю, что такие идиоты есть, но к чему их обсуждать?"

http://daktik.at.ua/blog/o_grekhakh/2012-03-30-167
"Я лично, считаю, что помогать ВСЕМ, не выбирая, обязано вообще-то государство. Коль уж декларировало бесценность человеческой жизни в конституции, коль написало там про бесплатную медицину, то обязано. Не выбирая, не фильтруя и т. д. А работа фондов – затыкать какие-то дыры, подхватывать там, где неповоротливая государственная машина не успевает и т. д. Но… но наше государство таково, что у него дыра на дыре и дырой погоняет. И возможности фондов ничтожны в сравнении с масштабом проблем.
...
А значит… значит приходится выбирать, какую из дыр закрывать сегодня, имеющимися средствами.
..
Сейчас я принимаю очень непростое решение. 3 ребенка… реальных ребенка со своей историей, своими мечтами, надеждами и желанием жить. Но реальный шанс я могу дать только одному. Потому что… ну потому, что мои ресурсы лимитированы. Их не хватит, чтоб помочь всем, их хватит только чтоб помочь одному. И мне нужно выбрать – кому?!"




И ладно ещё когда речь просто о предпочтении, а если и вовсе дискриминация! Да по национальному признаку! Вот когда еврейство оказывается не просто транспортным средством, но спасательной шлюпкой. На самом деле более-менее все страны проводят подобную дискриминацию, но с Израилем и еврейством это по ряду причин особенно бросается в глаза. Ну как тут не возненавидеть? Тут же нарушено табу ещё более страшное, чем просто предпочтение.
А если раввин отказал тебе в ложной справке о еврействе, в отличие от чиновников разных стран, самовольно и незаконно выдававших евреям въездные документы во время Холокоста...


Или вот подросток пользовался преимуществами по возрасту (дискриминация самая терпимая по расхожим представлениям, ею даже кичатся, одновременно кичась нерприятием всякой дискриминации в "праве на жизнь"). И вот он перешагивает рубеж (возможно, внутри подросткового возраста) и преимущества теряет. Ну найдётся ли образец литературный и т.п., который бы учил достойно принимать такое?