scholar_vit | Разрешение на публикацию. Опыт сравнения американской и советской бюрократий

Я работаю в двух местах: в промышленной компании и в университете. В журнальных статьях я обычно указываю университетский адрес, тем более, что то, что я делаю для компании, как правило, не предназначено для печати. Но "как правило" не значит "всегда", и иногда кое-что, сделанное на основной работе, хочется опубликовать. И две статьи в этой области у меня вышли. В предыдущей статье я был не основным автором, и получением разрешения на печать занимался не я. А вот для недавней публикации мне пришлось это делать самому. За полтора десятка лет американской университетской вольницы я отвык от того, что на статью надо получать разрешение. Так что теперь мне живо вспомнилась советская юность и то, как я тогда отправлял статьи в печать. В этой заметке - мои попытки сравнить советский и американский процессы. Но как-то получилось, что воспоминания разрослись, и в них непостижимым образом попал мой первый поцелуй и истоки моего отношения к мусульманам. Наверное, это уже старческая болтливость.

Начнём с советского опыта. Я расскажу, как я получал разрешение не просто на статью, а на статью в зарубежный журнал. Дело в том, что я с самого начала за рубежом публиковался больше, чем в СССР. Не из снобизма, нет. Дело в том, что журнальная площадь была в Советском Союзе в дефиците, и распределялся этот дефицит часто с учетом "неформальных критериев". Проще говоря, чтобы тебя взяли в журнал (говорю о своей области, о других судить не берусь), надо было либо принадлежать к определенному клану (как говорит flying_bear, мафии), либо поддерживать с кланом хорошие отношения. А этого не любил - не из гордости какой, просто не любил. Но к счастью, я обнаружил, что в зарубежных журналах с этим проще, и там не надо никому изъявлять никакого почтения: отправил статью, и всё. К тому же мне повезло: мою первую статью редактор J Phys Chem, Мостафа Эль-Саед, взял сразу. И с тех пор что бы я туда ни писал, замечательный Эль-Саед брал без разговоров. Возможно, именно с тех пор мне сложно всерьёз слушать рассказы о всемирном заговоре мусульман и войне цивилизаций: у меня первая ассоциация на слово "мусульманин" совсем другая. Да, я понимаю, что дело не в главном редакторе, а в рецензентах и редколлегии, но как-то именно в этом журнале у главреда Эль-Саеда меня всегда привечали.

Кстати, я вовсе не хочу сказать, что на Западе всё так уж благостно. Журнальная площадь не очень дефицитна, это верно. И именно поэтому с её распределением относительно честно. Но когда речь идёт о дефицитных тут ресурсах - деньгах, например, - то возникает масса интересных ситуаций, иногда напоминающих советские коллизии. Но это так, к слову.

Ещё одна важная оговорка: я рассказываю про ситуацию, которая была в Советском Союзе в конце 1980-х и вплоть до распада (я уехал в конце 1992 года). Раньше она была иной. А после, говорят, разрешения на публикацию отправились вслед за освобождёнными комсоргами и спецраспределителями.

И последнее. В принципе полагалось бумажки отдать секретарше кафедры, и именно она должна была провести их через инстанции. Что занимало месяцы. Будучи человеком нетерпеливым, я всё делал сам, и мой личный рекорд составляет один день на все этапы. Вообще теперь трудно понять, насколько много времени в СССР приходилось проводить во всевозможных учреждения, приёмных и присутственных местах. Мой первый поцелуй тоже был в какой-то приёмной: мы с молоденькой секретаршей дожидались её начальника. От полной скуки я сказал: "А почему бы нам не целоваться, пока он не идёт?" К моему удивлению секретарша восприняла эту шутку всерьёз. Меня ещё удивила шершавость её языка на моём.

Но хватит отвлекаться. К делу!

Итак, написав статью, я отправлялся в экспертный совет. Этот совет собирался раз в неделю или две. А может, раз в месяц - не помню. Хитрость состояла в том, что надо было поймать одного из экспертов как раз перед заседанием и сунуть ему рукопись и заранее отпечатанную "рыбу" заключения. Если делать это в другое время, то он (будучи университетским профессором), терял и рукопись, и заключение. После заседания надо было перехватить его же и отобрать бумаги. Само заключение содержало стандартные формулы: что в статье нет ничего, опубликование коего могло бы угрожать безопасности Советского государства и т.д. Кстати, это же заключение нужно было и для статей в советских журналах - но с одной важной разницей. Для статей за рубеж в заключении должна была быть ритуальная фраза: "Основные положения работы были опубликованы в СССР [ссылка]". Что, разумеется, полная чушь: если "основные положения" работы уже опубликованы, то на кой чёрт её ещё публиковать? К тому же у меня, как я объяснял, с советскими публикациями было плохо. Но фишка в том, что эксперты - тоже люди и всё понимали (и у них тоже было полно публикаций за рубежом). Поэтому достаточно было напечатать какие-нибудь тезисы в сборнике выступлений на конференции молодых ученых южной оконечности Северного полюса, чтобы потом несколько лет успешно ссылаться на них во всех экспертных заключениях на любую статью по любой теме.

При всей формальности экспертизы надо заметить, что эксперт был единственным человеком во всей бюрократической цепочке, который читал в оригинале статью.

С заключением я шёл к начальнику Первого отдела. Он ставил на него замысловатую печать: корытце вроде перевернутой буквы П.

Теперь можно было ехать в обллит на Пушкинской. Там работали девочки, которые по-английски не читали. Им полагалось давать русский перевод статьи. Перевод делал я сам, и насколько он соответствовал английскому оригиналу, знал тоже только я. Девочки сверялись со списком запрещённых слов: если в статье было нецензурное слово, то её не литовали. Сам список был, разумеется, секретным. И разумеется, его все прекрасно знали. Впрочем, это было скорее важно для ребят, которые занимались твёрдым телом да лазерной оптикой: какие именно слова надо было в переводе на русский заменять на синонимы. Слов из моей области физики в списке вроде бы не было. Девочки должны были литовать статью за несколько дней. Но ко мне они почему-то относились хорошо (нет, их я НЕ целовал) и обычно предлагали подождать полчасика, пока они пройдутся по рукописи.

Со всеми документами я ехал к проректору, и он подписывал последнюю бумажку. Эту бумажку я предъявлял на почте вместе с заказным письмом в редакцию журнала. Возможно, я мог оставить секретарше письмо и разрешение, и она бы отправила его сама за счет университета - когда-нибудь. Куда-нибудь. Я предпочитал не рисковать и шёл на почту сам, платя из своего кармана. Письма отправлялись с главпочтамта, где было специальное окошечко для писем за рубеж. Насколько я понимаю, почтальонша в этом окошечке выполняла и функции таможенницы. Конечно, на почте тоже заполнялись какие-то бумажки и таможенные формы.

Впрочем, был вариант обойтись без всех этих бумажек - если отправлять из-за рубежа. Человек ехал на конференцию - и после перехода границы заглядывал на ближайший почтамт. В принципе таможенник на границе должен был проверять, что рукописи не вывозятся, но в мои времена у них были совсем иные заботы. В этом я убедился, захватив с собой в одну из поездок корректуру статьи. На всякий случай я оформил на неё все разрешения по схеме выше. Когда я показал ворох бумажек с подписями и печатями таможеннику, он задумался. А потом позвал начальство. Начальство попросило предъявить саму корректуру. К такому я был не готов и с некоторым страхом открыл портфель: там помимо разрешённой корректуры лежала куча других рукописей и заметок, разрешения на которые у меня, понятно, не было. Таможенники терпеливо ждали, пока я в ворохе бумаг найду нужные. Затем они с важным видом полистали бумаги, ничем не отличавшиеся от других бумаг в том же портфеле - и пропустили меня за границу.

Статьи в отечественные журналы оформлялись проще. Там, если я правильно помню, не нужно было разрешения начальника Первого отдела и обллита: по-видимому, статьи литовались централизованно, уже редакцией журнала. Зато заключение экспертного совета вкладывалось в письмо со статьёй.

Уехав в Штаты, я очень обрадовался тому, что в университете ни у кого не надо спрашивать никакого разрешения. Статьи просто клались в конверт и отсылались в журнал (в последнее время и конверт ушёл в прошлое, и журналы принимают электронные рукописи). Лафа. Но вот в промышленной компании порядки оказались другие.

Я сообщил своему начальству, что хочу опубликовать работу, и что в ней, на мой взгляд, нет ничего, что бы раскрывало секреты компании. "Ладно, - сказало начальство, - получи разрешение у Главного Ученого". Главный Ученый компании (это официальный титул, Chief Scientist) получил мой e-mail с рукописью и ответил, что он не возражает, но я должен получить разрешение у секретчика, в отделе контроля экспорта технологий и в отделе по работе с заказчиками. Для неамериканских читателей я должен, наверное, пояснить, что это за люди. Секретчик - это вроде Первого отдела, он отвечает за охрану гостайны у контракторов, имеющих госзаказы. Контроль экспортных технологий отвечает за то, чтобы за границу не уходили разработки, которые сами по себе гостайной не являются, но запрещены к экспорту без лицензии. Наконец, поскольку часть работы делалась на деньги заказчика - федерального агентства - отдел по работе с заказчиками должен был проверить, что заказчик не возражает против публикации. Сам Главный Учёный подтвердил, что в работе нет чего-то, что компания захотела бы запатентовать или объявить своей коммерческой тайной.

Всем этим людям я послал по e-mailу, и через неделю-две каждый прислал мне своё добро. Было видно, что рукопись они читали: один из них указал на то, что посчитал опечаткой (на самом деле там всё было верно, но это другая история).

Чем отличается американский опыт от советского? Разумеется, тут не важна технология (там я обходил "инстанции", здесь посылал e-mailы). В конце конов, вряд ли во времена моей юности американский секретчик рассылал e-mailы. Интереснее другое. Те, кто визировал рукопись, соединены в советской модели "последовательно", а в американской - "параллельно". Иначе говоря, в американской ситуации каждый отвечал за свой чётко определённый кусочек и выносил решение в этой области. То есть можно не соглашаться с идеей запрета на экспорт технологий (там много разных гитик, о которых мы поговорим как-нибудь в другой раз), но если уж есть решение их не экспортировать, и дядя Сэм больно наказывает компанию за нарушение, то дальнейшие действия выглядят логично и рационально. С другой стороны, советская модель была абсолютно иррациональна. Зачем нужна печать начальника Первого отдела, если он не читал рукопись? Какую функцию выполняет подпись проректора? В этой цепочке содержательную работу делал разве что эксперт (ну ещё, может быть, девочки из обллита): экспертный совет соглашался с экспертом, Первый отдел с советом, проректор с обллитом и Первым отделом.

Точнее, советская модель кажется иррациональной, если приписывать ей объявленную цель: не пропускать "неправильных" рукописей и пропускать "правильные". К этой цели она была совершенно не приспособлена. Но если предположить, что цель системы была иной, то всё становится на свои места. А именно, целью было дать непыльную работу куче "начальства". Если процесс разрешения был способом создать множество синекур, то надо признать, что это получилось блистательно: благодаря длинной цепочке рабочих мест было много, а индивидуальная ответственность каждого, как легко понять, была нулевой. В этом основное отличие советской и американской схем.

Было бы любопытно исследовать схемы принятия решений в нынешней России: "параллельны" ли они, или "последовательны".

Flat | Top-Level Comments Only

From:

el-d.livejournal.com

вернее, две.
а) затруднить публикацию как таковую.
б) создать еще одну форму давления в важной области.

С уважением,
Антрекот

From:

Разрешение на публикацию. Опыт сравнения американской и советской бюрократий

Page Summary

Style Credit

Expand Cut Tags